Неточные совпадения
Да, были
люди в наше время,
Могучее,
лихое племя:
Богатыри — не вы.
Плохая им досталась доля:
Не многие вернулись с поля,
Когда б на то не божья воля,
Не отдали б Москвы!
Веревкин никак не мог догадаться, куда они приехали, но с удовольствием пошел в теплую избу, заранее предвкушая удовольствие выспаться на полатях до седьмого пота. С морозу
лихо спится здоровому
человеку, особенно когда он отломает верст полтораста. Пока вытаскивались из экипажа чемоданы и наставлялся самовар для гостей, Веревкин, оглядывая новую избу, суетившуюся у печки хозяйку, напрасно старался решить вопрос, где они. Только когда в избу вошел Нагибин, Веревкин догадался, что они в Гарчиках.
Конечно, есть такие особенные хорошие
люди, да
лиха беда, что их очень уж мало…
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи с Божьими
людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от
лиха, а ради души спасенья.
— Обидно ведь, батька… До кого не доведись, всяк оскорбится, — продолжала брюзжать Татьяна Андревна. — Словно родного привечали, а он, видишь ли, как заплатил. На речи только, видно, мягок да тих, а на сердце злобен да
лих… Лукавый
человек!.. Никто ж ведь его силком к себе не тянул, никто ничем не заманивал; ну, не любо, не знайся, не хочешь, не водись, а этак, как он поступил, на что это похоже?
Через три дня Федота схоронили. Вся вотчина присутствовала на погребении, и не было
человека, который помянул бы покойника
лихом. Отец до земли поклонился праху верного слуги; матушка всю панихиду проплакала.
Один молодой
человек, развязный и красивый, в фуражке с приплюснутыми полями,
лихо надетой набекрень, в шелковой рубашке, опоясанной шнурком с кисточками, тоже повел ее с собой в номера, спросил вина и закуску, долго врал Любке о том, что он побочный сын графа н что он первый бильярдист во всем городе, что его любят все девки и что он из Любки тоже сделает фартовую «маруху».
А кого умудрил Господь свою тайную силу познать иль хоть самую малицу силы той, — тому
человеку легко отделать [Отделать — снять порчу.] вред,
лихим знахарством напущенный…
— Не один миллион, три, пять, десять наживешь, — с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. —
Лиха беда начать, а там загребай деньги. Золота на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я —
человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и на Урале, а как посмотрел я на ветлужские палестины, так и у меня с дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что на все на это дело нужно сто тысяч серебром.
Сколько было на поминах народу, а был ли хоть един
человек, кто бы
лихом ее помянул?..
«Эх, достать бы мне это ветлужское золото! — думает он. — Другим бы тогда
человеком я стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам себе господин, никого не боюсь!.. Иль другую бы девицу либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои, не родительские… Тогда… Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна, — не поминай нас
лихом…»
А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: „Вы же, говорит, добрые
люди, не поминайте нас на том свете
лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды“.
А тут Соня добралась до этого дьявольского цыганского престо-престиссимо, от которого ноги молодых
людей начинают сами собой плясать, ноги стариков выделывают поневоле, хоть и с трудом, хоть и совсем не похоже,
лихие па старинных огненных танцев и кости мертвецов шевелятся в могилах.
Твердо, большим частым шагом, от которого равномерно вздрагивала земля, прошли на глазах у всего полка эти сто
человек, все как на подбор, ловкие, молодцеватые, прямые, все со свежими, чисто вымытыми лицами, с бескозырками,
лихо надвинутыми на правое ухо.
— И думать нечего, — настаивал Ефим Андреич. — Ведь мы не чужие, Петр Елисеич… Ежели разобрать, так и я-то не о себе хлопочу: рудника жаль, если в чужие руки попадет. Чужой
человек, чужой и есть… Сегодня здесь, завтра там, а мы, заводские, уж никуда не уйдем. Свое
лихо… Как пошлют какого-нибудь инженера на рудник-то, так я тогда что буду делать?
«Нет, черт возьми! — сказал (как сейчас это помню) Петр Бурков,
лихой малый и закадычный мой друг, — в таком положении нам, воля ваша, оставаться нельзя; мы, господа,
люди образованные, имеем вкус развитой; мы, черт возьми, любим вино и женщин!» В это время — может быть слыхали вы? — имел в Петербурге резиденцию некоторый Размахнин, негоциант тупоумнейший, но миллионер.
— Боярин, — сказал он, — хорошо ли мы сделали, что взяли с собой этих молодцов? Они что-то больно увертливы, никак от них толку не добьешься. Да и народ-то плечистый, не хуже Хомяка. Уж не
лихие ли
люди?
Их
лихой, бравурный шик, остроумный, доходящий до грации, цинизм, хорошо гримированные, хорошенькие, пикантные личики исполнительниц, более, чем откровенные костюмы — все это разжигало страсти даже пресыщенных и устарелых
людей и туманило головы молодежи.
Это не
люди лихие,
Не бусурманская рать,
Это колосья ржаные,
Спелым зерном налитые,
Вышли со мной воевать!
Старика Ашанина знали в Кронштадте по его репутации
лихого моряка и адмирала, и похвала такого
человека что-нибудь да значила.
— А затем я вам должен сказать, Ашанин, что вы хоть и сумасшедший молодой
человек, а все-таки
лихо управляете шлюпкой… Я любовался… да-с, хоть и сердился на вас… Можете идти.
Несколько десятков марсовых — цвет команды,
люди все здоровые, сильные и
лихие — стало у ванта, веревочной лестницы, идущей по обе стороны каждой мачты.
Признавая, что Корнев
лихой моряк и честнейший
человек, все эти молодые
люди, которые только позже поняли значение адмирала, как морского учителя, видели в нем только отчаянного «разносителя» и ругателя, который в минуты профессионального гнева топчет ногами фуражку, прыгает на шканцах и орет, как бесноватый, и боялись его на службе, как мыши кота.
— Арбузов опытный капитан и, конечно, сделал все, что было возможно, для сохранения судна и
людей… Ну, и адмирал наш сам
лихой моряк и сумеет несчастье отличить от неумения или небрежности… Да и все мы, моряки, никогда не застрахованы от беды… Вот хоть бы теперь… долго ли до несчастья в этом проклятом тумане… Какой-нибудь па…
Про него ходила масса анекдотов, популярность его была громадна. Он любил весело выпить,
лихо гульнуть, посмеяться, пошутить, но так, чтобы никому его шутки обидны не были. И все же во время поездки по Волге он жестоко обидел актера Илькова. Прекрасный исполнитель характерных ролей,
человек со средствами, совершенно одинокий, Ильков был скуп до крайности.
— Не послушался — и проиграл! А жаль Эюба, до слез жаль!
Лихой малый и даже на турку совсем не похож! Я с ним вместе в баню ходил — совсем, как есть,
человек! только тело голубое, совершенно как наши жандармы в прежней форме до преобразования!
Будучи поставлены между враждебных партий, из которых каждая угрожает каторгой, и не понимая, что собственно в нашем случае от
лих требуется, эти
люди отрываются от своих обычных занятий и всецело посвящают себя отгадыванию нелепых загадок.
Сидя в вонючей яме и видя все одних и тех же несчастных, грязных, изможденных, с ним вместе заключенных, большей частью ненавидящих друг друга
людей, он страстно завидовал теперь тем
людям, которые, пользуясь воздухом, светом, свободой, гарцевали теперь на
лихих конях вокруг повелителя, стреляли и дружно пели «Ля илляха иль алла».
И вот через несколько часов трое роспусков, запряженных тройками
лихих господских коней, с двенадцатью
человеками отборных молодцов из дворовых и крестьян и с
людьми, бежавшими из Парашина, вооруженными ружьями, саблями, рогатинами и железными вилами, скакали по парашинской дороге.
Михаила Максимовича мало знали в Симбирской губернии, но как «слухом земля полнится», и притом, может быть, он и в отпуску позволял себе кое-какие дебоши, как тогда выражались, да и приезжавший с ним денщик или крепостной лакей, несмотря на строгость своего командира, по секрету кое-что пробалтывал, — то и составилось о нем мнение, которое вполне выражалось следующими афоризмами, что «майор шутить не любит, что у него ходи по струнке и с тропы не сваливайся, что он солдата не выдаст и, коли можно, покроет, а если попался, так уж помилованья не жди, что слово его крепко, что если пойдет на ссору, то ему и черт не брат, что он
лихой, бедовый, что он гусь лапчатый, зверь полосатый…», [Двумя последними поговорками, несмотря на видимую их неопределенность, русский
человек определяет очень много, ярко и понятно для всякого.
— Братья, — дрожащим от волнения голосом заговорил Амвросий, — се аз пред вами беззащитный. Ужели вы оскверните руки свои братоубийством? Паче этого, ужели поднимется рука ваша на поставленного над вами по воле Божьей архипастыря? Ужели я, честный служитель алтаря, польщусь на деньги, которые вы приносили как посильную лепту Царице Небесной? Я хотел охранить их от
лихих, корыстных
людей, чтобы употребить на богоугодное дело призрения сирот. Образумьтесь, братья мои во Христе Боге нашем!
Не Гарибальди вдохновляет его, — этот удивительный
человек, не знающий, что такое невозможность, — не подвиги его
лихих волонтеров, не радостно-грозная стихия поднявшегося за свободу народа, нет!
— Мы составили свой партизанский отряд, дали клятву беспощадной борьбы и железной дисциплины. Командир у нас
лихой, — товарищ Седой. Сознательный
человек. Всем беспонятным дает понятие.
— Ну, так и быть! повинную голову и меч не сечет; я ж
человек не злой и
лиха не помню. Добро, вставай, Григорьевна! Мир так мир. Дай-ка ей чарку вина, посади ее за стол да угости хорошенько, — продолжал Кудимыч вполголоса, обращаясь к приказчику. — Не надо с ней ссориться: не ровен час, меня не случится… да, что грех таить! и я насилу с ней справился: сильна, проклятая!
— Что так? разве он
человек лихой?
Мой учитель не очень-то умен, но добрый
человек и бедняк и меня сильно любит. Его жалко. И его мать-старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте
лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)
Жара стояла смертельная, горы, пыль, кремнем раскаленным пахнет,
люди измучились, растянулись, а чуть команда: «Песенники, вперед», и ожило все, подтянулось. Загремит по горам раскатистая,
лихая песня, хошь и не особенно складная, а себя другим видишь. Вот здесь, в России, на ученьях солдатских песни все про бой да про походы поются, а там, в бою-то, в чужой стороне, в горах диких, про наши поля да луга, да про березку кудрявую, да про милых сердцу поются...
Приемыш, как вообще все молодые
люди, начинающие разгульное поприще, стремился покуда к тому только, чтобы прослыть в кругу товарищей
лихим, удалым малым.
Привезли и их офицера, сотника, раненного в руку. Оживленный, с нервно блестящими глазами сотник рассказывал, как они приняли японцев за своих, подъехали близко и попали под пулеметы, потеряли семнадцать
людей и тридцать лошадей. «Но мы им за это тоже
лихо отплатили!» — прибавил он с гордою усмешкой.
Телеграммы с театра войны снова и снова приносили известия о крупных успехах японцев и о
лихих разведках хорунжего Иванова или корнета Петрова. Газеты писали, что победы японцев на море неудивительны, — японцы природные моряки; но теперь, когда война перешла на сушу, дело пойдет совсем иначе. Сообщалось, что у японцев нет больше ни денег, ни
людей, что под ружье призваны шестнадцатилетние мальчики и старики. Куропаткин спокойно и грозно заявил, что мир будет заключен только в Токио.
Оказывалось, на нас шли не смешные толпы презренных «макаков», — на нас наступали стройные ряды грозных воинов, безумно храбрых, охваченных великим душевным подъемом. Их выдержка и организованность внушали изумление. В промежутках между извещениями о крупных успехах японцев телеграммы сообщали о
лихих разведках сотника X. или поручика У., молодецки переколовших японскую заставу в десять
человек. Но впечатление не уравновешивалось. Доверие падало.
— Да уж то!.. мать моя, женушка, Наталья Сергевна, — вели Оленьке принарядиться в шелковый святошный сарафан да выдти поплясать; а других пришли петь, да песельников-то нам побольше, знаешь, чтоб
лихо… — он захохотал, сам верно не зная чему; и начал потирать руки, заране наслаждаясь успехом своей выдумки; — этот
человек, обыкновенно довольно угрюмый, теперь был совершенный ребенок.
Елена Андреевна. Какой вы смешной… Я сердита на вас, но все же… буду вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный
человек. Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому — зачем скрывать? Я даже увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся друзьями. Не поминайте
лихом.
«Что же это? — думал он. — Не лежебочничать пришли сюда, а дело делать, говорили, что настороже надо ежеминутно быть от диких
людей, ан кругом не только
лихого, а так просто чужого
человека видом не видать… Этак своих
людей всех перепортишь, избалуются, ослабнут, не будут годиться для ратного дела».
Вот что, по словам летописца, писал к русскому великому князю Менгли-Гирей, посылая этот дар: «Тебе ведомо, что в эндустанской земле кердеченом зовут однорог зверь, а рог его о том деле надобен: у кого на руке, как едячи, то лизати, и в той ястве, что
лихое зелие будет, и
человеку лиха не будет».
Духи поселялись в глаза, чтобы взглядом испортить кого, падали рассыпною звездою над женщиною, предавшеюся сладким полуночным грезам, тревожили недоброго
человека в гробу или, проявляясь в
лихом мертвеце, ночью выходили из домовища пугать прохожих, если православные забывали вколотить добрый кол в их могилу.
— Правда, правда, для него забыла я закон, когда был жив покойник мой, забыла род и племя,
лихих соседей, стыд, забыла, есть ли в
людях другие
люди, кроме него.
Ижорской, прицепя саблю, вышел в провожании адъютанта и казначея за ворота.
Человек до пятисот воинов с копьями, выстроенные в три шеренги, стояли вдоль улицы; все офицеры находились при своих местах, а Буркин на
лихом персидском жеребце рисовался перед фрунтом.
— А я, — заревел Буркин, — всем моим конным заводом бью челом его царскому величеству. Изволь, батюшка государь, бери да припасай только
людей, а уж эскадрон
лихих гусар поставим на ноги.
Хоть бы
лихой был у меня муж, хоть бы тиранил меня, мучил бы, да только б
человек он был, как
люди.